Русские классики оказались лёгкими, смешными и понятнее Диккенса

Автор попытался читать «Войну и мир» в 12–14 лет, но запутался в русских именах и бросил. Потом он долго таскал книгу с собой и демонстративно читал её в кофейне перед симпатичной бариста — «но это не сработало». Позже, в квартире бабушки, он взял с полки старого Достоевского — «Преступление и наказание». Ожидал чего-то мрачного и сложного, но вместо этого с удивлением обнаружил, что русские классики… смешные. Проза оказалась прозрачной как вода, а сухой юмор авторов пробивается даже в переводе. Достоевский пишет понятнее Диккенса и тем более Джойса. Классика — не напыщенная скука, а живые истории, написанные людьми, которые много наблюдали за другими людьми. Автор читал «Войну и мир» в переводе Constance Garnet (сейчас хвалят Pevear and Volokhonsky, но Garnet отлично читается) и находит её «вполне удобоваримой». Он вспоминает эссе Chesterton о том, что великие книги сами по себе читаются легко, а трудными их делают плохие интерпретации. Были и правда сложные тексты: «Voyage to Arcturus» — понятно каждое слово, но непонятно ни черта; «Фауст» Гёте — красивые рифмы при смутном понимании сюжета; «Ulysses» — ощущение, будто мозги замешивают как яичницу; ранний Van Vogt — когда фаза прошла, стало стыдно; «Gödel, Escher, Bach» — прозрение; «The Glass Bead Game» — зевота и капитуляция; трилогия «Remembrance of Earth’s Past» и «Blindsight» — сурово. Вывод: русские — не трудные. Истории Достоевского выжили не из-за сложности, а из-за «прекрасной, прекрасной простоты». Перечитайте последнюю главу «Братьев Карамазовых», прежде чем спорить. Схема ощущений от романа Достоевского: в середине — тревога, в конце — покой.