Автор, начинающий математик, описывает глубокий духовный кризис, вызванный последними успехами LLM в доказательстве теорем. За неделю модели выдали несколько контрпримеров к давним гипотезам, и случившееся добило его изнутри — он говорит о днях внутреннего крика и жизни в ночном кошмаре. Лейденскую декларацию об искусственном интеллекте и математике он называет приглушённым воплем, приторной смесью самоуспокоения, за которой зияет мучительная пустота.
Один из способов справиться, который он слышал от коллег: даже если AI научится доказывать теоремы быстрее и элегантнее людей, математики сохранят за собой оценку, интерпретацию и преподавание. Можно будет по-прежнему заниматься математикой ради удовольствия, писать доказательства по старинке. Но автор тут же обрубает эту надежду — в нынешней системе никто не станет платить за такое. Математикам платят за теоремы, и если всю работу сделают машины, разве что пару старых мастеров оставят при фабрике LLM-доказательств. Для него, как для эмбрионального математика, исход один. Вся эта логика — уклонение от эмоционального ядра.
Суть в том, что математическое открытие, создание нового всегда было для людей способом прикоснуться к невыразимому и божественному. Упоминает мистиков и мечтателей — Рамануджана, Гротендика, Кантора, Паскаля, Лузина, Лейбница — и предполагает, что любой читающий математик найдёт эту мысль банальной. Живая математика талмудична, это тысячелетняя беседа с теми, кто шёл путём открытия раньше. Обучение тоже даёт встречу с возвышенным, но лишь потому, что мы повторяем путь другого человека, и чувство привязано к акту открытия.
Если любую теорему, за которую вы берётесь, уже доказали сотней прекрасных способов, если компании натаскают модели на «интересное» и «красивое» под любой запрос — зачем тогда творить? Он проводит аналогию с The Library of Babel. Если бы демонический Главный Библиотекарь читал мысли автора, мгновенно завершал его историю в миллионах вариантов и выдавал лучшие, стал бы автор писать? Наверное, всё равно писал бы. Но зачем принуждать его жить в этом кошмаре? А если автору запретить творить, оставив лишь роль комментатора и ценителя, — сломается ли он?
Автор признаётся в параноидальной мысли: не является ли явной целью этих компаний довести его до самоубийства. Он не одинок в этом безумии. Выпущенный демон в машине потребляет уйму энергии, радостно имитирует нас и даёт что пожелаешь — за плату. Если бы математик заключал сделку с дьяволом, о чём бы он попросил?
История человеческих открытий вот-вот будет вырезана из дисциплины. Контрпример Dinitz-Garg-Goemans стал самым вопиющим доказательством: выяснилось, что процесс выуживания новых доказательств столь же безаурасен, как заказ еды через доставку. Магия и тайна испаряются, солнце садится над героической эпохой. Перекрыть будущим поколениям математиков сам опыт открытия — в этом есть зло. Не в точности и не в атрибуции дело. У людей отнимают канал, тысячелетиями соединявший их с невыразимым и священным.
Всё это может и не сбыться. Автор не занимается прогнозами, а лишь обнажает влияние худшего сценария на человеческое сердце. Это его тёмная ночь души, излияние, в котором он назвал свою боль и, возможно, боль читателя. У него нет рецептов и призывов к действию — только просьба к архитекторам нового математического парадигмы посмотреть ему в глаза и признать общую душу, прежде чем нанести последний удар. Ему нужно, чтобы мы поняли, что мы по-настоящему делаем.