Эндрю Уайлс наткнулся на Великую теорему Ферма в десять лет, листая книги в публичной библиотеке Кембриджа. Задача выглядела до смешного просто: уравнение xⁿ + yⁿ = zⁿ при n больше двух не имеет целочисленных решений. Но её не могли одолеть три сотни лет. Уайлс рассказывал NOVA, что уже тогда понял — он не отпустит эту проблему. Ферма в XVII веке написал на полях, что нашёл «поистине чудесное доказательство», только поля слишком узки. Никаких деталей он не оставил, и математикам оставалось либо верить, что доказательство было, либо считать это фантазией.
Годы шли, Уайлс взрослел, изучал методы предшественников, но видел, что существовавшие техники топтались на месте лет сто тридцать. Он отложил теорему в сторону, пока однажды вечером в конце лета 1986-го не услышал от друга новость: Кен Рибет из Калифорнийского университета в Беркли доказал связь между теоремой Ферма и гипотезой Таниямы-Шимуры. Уайлса словно ударило током. Он осознал — теперь достаточно доказать современную гипотезу, и детская мечта становится вполне респектабельной работой. С того дня началась семилетняя эпопея в полной изоляции. Уайлс никому не говорил, чем занят, боялся лишнего внимания. Он приходил в кабинет, блуждал в поисках закономерностей, модифицировал расчёты, отбрасывал всё, что не работало, и придумывал новое. Мысль о задаче не выключалась ни утром, ни перед сном — только дети ненадолго отвлекали его историями, в которых не было места Ферма.
Когда Уайлс упирался в глухую стену, он шёл гулять к озеру. Расслабленное состояние помогало подсознанию найти неожиданный ход. Он сравнивал это с путешествием по тёмному особняку: месяцы спотыкаешься о мебель, а потом вдруг находишь выключатель — и комната освещается целиком. Такой момент настал утром в конце мая 1993 года. Уайлс сидел за столом, листал статью, и одна фраза о конструкции XIX века подсказала недостающее звено. Днём он забыл про обед, а к вечеру спустился к жене и сказал, что доказал Великую теорему Ферма.
Вскоре The New York Times вышла с ликующим заголовком о «Эврике!», но и газета, и сам Уайлс ещё не знали об ошибке в критической части аргументации. Изъян оказался настолько тонким, что даже объяснить его коллеге потребовало бы нескольких месяцев плотного изучения рукописи. Уайлс пригласил кембриджского математика Ричарда Тейлора. Почти год они вдвоём латали пробоину, пока доказательство не встало прочно. В нём полторы сотни страниц — это продукт XX века. Уайлс убеждён, что Ферма не мог иметь такого доказательства, скорее обманул сам себя. Малюсенькая вероятность элегантного решения из XVII века по-прежнему дразнит любителей, но для профессиональной математики вопрос закрыт.
Уайлс признаётся, что ни одна задача больше не будет значить для него так много. Есть облегчение и свобода — восемь лет навязчивой думы позади. Но пришла и грусть, будто потерял старого спутника. Он смотрит на молодых математиков и надеется, что азарт, зажжённый доказательством Ферма, поведёт их к новым вызовам. Самой серьёзной нерешённой проблемой он называет гипотезу Римана, но предупреждает: её не объяснишь на пальцах. Урок, который он вынес, прост — берись за то, что волнует по-настоящему. Даже если цель кажется неприступной, только попытка даёт шанс превратить детскую мечту в дело всей жизни.