В автобиографическом эссе автор рассказывает о матери с деменцией и о попытках понять, как диагноз влияет на память о детстве. Мать разговаривает с куклами как с дочерьми, почти не замечая настоящую дочь рядом. Отец семьи видит в этом проявление заботливой натуры, но автор вспоминает годы эмоциональной отстранённости, раздражения и обидных слов. Для неё забота куклам не отменяет пережитого.
После диагноза отец предложил новое объяснение прошлого: неврологические изменения у матери уже были значительными, а симптомы Альцгеймера, включая перемены личности, способны появляться за много лет до постановки диагноза. Значит, рассуждал он, дочери могли всю жизнь общаться уже с больным человеком, не зная об этом. Автор подчёркивает, что точные сроки и скорость таких изменений наукой окончательно не установлены, а конкретное поведение невозможно задним числом однозначно отнести к болезни или характеру.
Эта неопределённость превращается для неё в утомительную игру «болезнь или disposition». Апатию, раздражительность и нерешительность можно связать с деменцией, но у тех же поступков могли быть и другие причины. Если всё объяснялось болезнью, прежняя обида начинала казаться жестокостью. Если нет, гнев выглядел оправданным. Автор постепенно осознаёт ложность этой строгой альтернативы: на человека одновременно влияют здоровье, семья, переезд и жизненный опыт.
Практический уход меняет её отношение к собственным чувствам. Во время поездки отца сёстры остаются с матерью, которая уже нуждается в постоянном наблюдении. Они ведут общий фотоальбом Unheimliches Haus со странно переставленными предметами, находят в происходящем абсурдный юмор и поддерживают друг друга. Подтверждение сестрой общих воспоминаний оказывается важнее воображаемого образа идеальной матери.
Автор различает физическую заботу и обязанность испытывать особую нежность. Ночные подъёмы, купание и уборка изматывают, но не требуют от неё отрицать детство или немедленно простить всё. Она может злиться и одновременно действовать бережно. Попытка контролировать даже внутренние эмоции, усвоенная в детстве, оказывается более тяжёлой, чем сам гнев.
В финале она не выбирает между полным оправданием матери и осуждением. Прошлое остаётся таким, каким его пережили дочери, а нынешняя больная женщина нуждается в сострадании независимо от распределения вины. Собственное решение помогать автор называет движением против сил обстоятельств: не доказательством особой близости, но осознанным поступком.